Разное

Как писать муха цокотуха: Муха-Цокотуха — Википедия – «Как была написана Муха-Цокотуха» Корней Чуковский

Муха-Цокотуха — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

«Му́ха-Цокоту́ха» — детская сказка в стихах Корнея Чуковского и главная героиня этой сказки.

Сказка написана в 1923 году, но поначалу была запрещена цензурой: во фразе «А жуки рогатые, — Мужики богатые» комиссия Государственного учёного Совета увидела «сочувствие кулацким элементам деревни».

Впервые сказка была опубликована издательством «Радуга» в 1924 году под названием «Мухина свадьба» с иллюстрациями Владимира Конашевича. Шестое издание сказки в 1927 году впервые вышло под современным названием.

Муха-Цокотуха шла по полю и нашла денежку. На неё она купила самовар и пригласила разных насекомых, потому что это был её день её рождения[1]. В это время появился Паук и утащил Муху-Цокотуху. Все насекомые разбежались, но вдруг прилетел Комар и зарубил паука. Он стал женихом Мухи-Цокотухи, и насекомые отпраздновали свадьбу.

По сказке снято не менее четырёх мультфильмов:

  • Сюжет «Мухи-цокотухи» стал основой для множества литературных пародий — в частности, цикла пародий Зиновия Паперного «Писатели — Корнею Чуковскому»[2] (на Анатолия Софронова, Константина Симонова, Виктора Шкловского и Ивана Астахова
    [3]
    [4]) и Леонида Филатова (на Булата Окуджаву, Бориса Слуцкого и Юрия Левитанского)[5].
  • Спектакли и мюзиклы по сказке входят в репертуар театров для детей. Это один из постоянных сюжетов утренников в детских садах, в постановках детских театральных и танцевальных кружков.
  • В 1942 году композитором Михаилом Красевым была написана детская опера «Муха-Цокотуха».
  • Рок-певец Александр Градский написал по мотивам этой сказки рок-оперу, которая до нас дошла в любительских записях.
  • Грузинский ВИА «Иверия» в 1980-х годах исполнил мини-мюзикл «Муха-Цокотуха» на русском языке, где персонажи сказки обрели современный грузинский национальный колорит, в мюзикле прозвучали перепевки песен Франсиса Ле, Шарля Гуно, Феликса Мендельсона, Аллы Пугачёвой, групп «The Beatles», «Boney M», «Dschinghis Khan», грузинских и цыганских песен, а также мелодий из зарубежных рок-опер.
  • Рок-группа «Красная плесень» в 2004 году по мотивам сказки создала панк-мюзикл «Муха-ссыкатуха», изобилующий обсценной лексикой. В мюзикле присутствуют фрагменты других сказок Корнея Чуковского — «Тараканище» и «Айболит». В данном мюзикле задействованы пародии на Верку Сердючку, группы «Ленинград», «Руки вверх», «Отпетые мошенники», Николая Баскова, на песню «Belle» из мюзикла «Notre Dame De Paris».
  • В 1992 году энтомологом Андреем Озеровым был описан новый род и вид мух-муравьевидок, названный в честь самого известного литературного героя из отряда Diptera — Mucha tzokotucha[6].
«Увы, приливы ребяческой радости бывают в человеческой жизни нечасто, и длятся они очень недолго. Да и возможно ли полагаться на взлёт вдохновения? В сущности «Муха-Цокотуха» — единственная моя сказка, которую от первой строки до последней я написал сгоряча, в один день, без оглядки, по внушению нахлынувших на меня неожиданно радостных чувств.
Корней Чуковский «Как была написана Муха-Цокотуха»
»
«Идея и содержание «Мухи-Цокотухи» не соответствует нашему воспитанию малышей в духе дружбы, единства, помощи коллектива. Посмотрите, букашки веселятся, и ни Муха-Цокотуха, ни автор отнюдь не осуждают всех этих «друзей», покинувших товарища в трудную минуту…З. Любина. «О советской сказке». — Журнал «Дошкольное воспитание», 1954 год
[7]
»

«Как была написана Муха-Цокотуха» Корней Чуковский

Прошлым летом я сочинил для моей правнучки, трехлетней Марины, сказку, которая начинается так:

Бабушка к буфету,

А жаркого нету!

«Что ж это такое!

Где мое жаркое!»

Марина ничего не сказала, ушла к своим куклам, но вскоре я услышал, как она поет им мою сказку:

Бабушка к буфету,

А жаркое есть.

Очевидно, мое нету не понравилось ей, и она преобразила его в есть.

Для ребенка отвратительны сказки и песни с печальным концом. Живя иллюзией вечного праздника, дети упрямо заменяют печальные концовки наших сказок и песен благополучными, радостными.

Существует невеселая старинная песня о мужике, потерявшем дугу:

Поискал и не нашел,

Он заплакал и пошел.

Услышав эту песню, Коля Черноус, трех с половиною лет, насупился, весь покраснел, заткнул уши и убежал на балкон. Через минуту он вернулся оттуда веселый и, как бы издеваясь над нами, запел:

Поискал и нашел,

Засмеялся и пошел.

Заплакал превратилось в засмеялся. Ибо малые дети не терпят, чтобы в тех сведениях о жизни, какие дают им литература, театр и живопись, был хоть намек на окончательную победу несчастья и зла.

Сколько я знаю детей, которые на театральных спектаклях крепко закрывают глаза, чуть только с каким-нибудь любимым героем случится хоть на минуту беда.

В обиходе английских детей есть знаменитая песенка с печальным концом: к какой-то девушке подлетела ворона и начисто откусила ей нос (Snapped off her nose). Можно не сомневаться, что английские дети в течение веков жаждали другой, менее мрачной концовки. Угождая их неосознанным инстинктивным желаниям, кто-то (уже в XIX веке) присочинил к этой горестной песне утешительные строки о том, будто к искалеченной девушке позвали королевского врача, и он так искусно пришил ей откушенный нос, что несчастная опять стала счастливой. После чего дети вполне примирились с отвергнутой песней и перестали чуждаться ее.

1

Это понятно. Ведь счастье для малых детей — норма жизни, естественное состояние души, еще не знающей ни об угрозе неминуемой смерти, ни о мучительных тяготах и томлениях жизни. В возрасте «от двух до пяти» они — самое счастливое племя из всех, какие живут на земле.

Спрашивается: где же серьезным и безрадостным взрослым, «измученным жизнью, коварством надежды», соваться в безоблачно-солнечное царство детей?

Подделаться под ребенка нетрудно, да ведь подделка легко обнаружится, и дети отпрянут от нее, как от фальши. Сколько ни вымучивай из себя бойких и мажорных стишков, их бравурность будет чисто механической, и они никогда не дойдут до трехлетних-пятилетних сердец. Когда-то в своей книге «От двух до пяти» я опубликовал заповеди для детских поэтов, но только теперь догадался, что ко всем этим заповедям следует прибавить еще одну, может быть самую главную: писатель для малых детей непременно должен быть счастлив. Счастлив, как и те, для кого он творит.

Таким счастливцем порою ощущал себя я, когда мне случалось писать стихотворные детские сказки.

Конечно, я не могу похвалиться, что счастье — доминанта моей жизни. Бывали и утраты, и обиды, и беды. Но у меня с юности было — да и сейчас остается — одно драгоценное свойство: назло всем передрягам и дрязгам вдруг ни с того ни с сего, без всякой видимой причины, почувствуешь сильнейший прилив какого-то сумасшедшего счастья. Особенно в такие периоды, когда надлежало бы хныкать и жаловаться, вдруг вскакиваешь с постели с таким безумным ощущением радости, словно ты пятилетний мальчишка, которому подарили свисток.

Не знаю, бывали ли у вас такие беспричинные приливы веселья, а я без них, кажется, пропал бы совсем в иные наиболее тоскливые периоды жизни. Идешь по улице и, бессмысленно радуясь всему, что ты видишь,- вывескам, трамваям, воробьям,- готов расцеловаться с каждым встречным и твердишь из своего любимого Уитмена:

Отныне я не требую счастья,

я сам свое счастье.

Один такой день мне запомнился особенно ясно — 29 августа 1923 года, душный день в раскаленном, как печь, Петрограде, когда я внезапно на Невском пережил наитие этого необыкновенного чувства и так обрадовался самому факту своего бытия на земле, что готов был выкрикивать вслух строки из того же поэта:

Почему многие, приближаясь ко мне,

зажигают в крови моей солнце!

Почему, когда они покидают меня,

флаги моей радости никнут!

Но в тот блаженный и вечно памятный день флаги моей радости нисколько не никли, а, напротив, развевались с каждым шагом все шире, и, чувствуя себя человеком, который может творить чудеса, я не взбежал, а взлетел, как на крыльях, в нашу пустую квартиру на Кирочной (семья моя еще не переехала с дачи) и, схватив какой-то запыленный бумажный клочок и с трудом отыскав карандаш, стал набрасывать строка за строкой (неожиданно для себя самого) веселую поэму о мухиной свадьбе, причем чувствовал себя на этой свадьбе женихом.

Поэму я задумал давно и раз десять принимался за нее, но больше двух строчек не мог сочинить. Выходили вымученные, анемичные, мертворожденные строки, идущие от головы, но не от сердца. А теперь я исписал без малейших усилий весь листок с двух сторон и, не найдя в комнате чистой бумаги, сорвал в коридоре большую полосу отставших обоев и с тем же чувством бездумного счастья писал безоглядно строку за строкой, словно под чью-то диктовку.

Когда же в моей сказке дело дошло до изображения танца, я, стыдно сказать, вскочил с места и стал носиться по коридору из комнаты в кухню, чувствуя большое неудобство, так как трудно и танцевать и писать одновременно.

Очень удивился бы тот, кто, войдя в мою квартиру, увидел бы меня, отца семейства, 42-летнего, седоватого, обремененного многолетним поденным трудом, как я ношусь по квартире в дикой шаманской пляске и выкрикиваю звонкие слова и записываю их на корявой и пыльной полоске содранных со стенки обоев.

В этой сказке два праздника: именины и свадьба. Я всею душою отпраздновал оба. Но чуть только исписал всю бумагу и сочинил последние слова своей сказки, беспамятство счастья мгновенно ушло от меня, и я превратился в безмерно усталого и очень голодного дачного мужа, приехавшего в город для мелких и тягостных дел.

Вряд ли я тогда понимал, что эти внезапные приливы бездумного счастья есть, в сущности, возвращение в детство. Горе тому детскому писателю, кто не умеет хоть на время расстаться со своей взрослостью, выплеснуться из нее, из ее забот и досад, и превратиться в сверстника тех малышей, к кому он адресуется со своими стихами.

Эти возвращения в детство чаще всего были сопряжены у меня с таким редкостным и странным душевным подъемом, который я дерзну обозначить устарелым словцом вдохновение.

Теперь это словцо не в чести. Литературоведы и критики давно уже изгнали его из своего словаря. Вдохновение объявлено чуть ли не мифом, придуманным лукавыми поэтами ради того, чтобы возвеличить свой цех.

Между тем я на собственном опыте убедился, что оно существует. Вдруг ни с того ни с сего все мои писательские интересы и навыки отлетают от меня ко всем чертям, я испытываю сердцебиение ребяческой радости, которая сильнее меня самого, и тороплюсь без оглядки записать «Бармалея», или «Путаницу», или сказку о том,

Как у наших у ворот

Чудо-дерево растет.

Чудо-чудо-чудо-чудо

Расчудесное!

Не листочки на нем,

Не цветочки на нем,

А чулки да башмаки,

Словно яблоки!

Вот почему, когда я на старости лет перелистываю мои давние сказки, иные из них представляются мне древними памятниками тех приливов внезапного детского счастья, которыми они рождены.

Впрочем, по мнению моих близких друзей, у меня в характере вообще очень много ребяческого. Когда мне исполнилось семьдесят пять лет (о, как давно это было!), Маршак обратился ко мне с задушевным посланием, которое кончалось такими словами:

Пусть пригласительный билет

Тебе начислил много лет,

Но, поздравляя с годовщиной,

Не семь десятков с половиной

Тебе я дал бы, друг старинный,

Могу я дать тебе — прости!-

От двух, примерно, до пяти…

Итак, будь счастлив и расти!..

Это остроумно, но, к сожалению, неверно. Если бы детская психика была моим всегдашним достоянием, я написал бы не десять сказок, а по крайней мере сто или двести. Увы, приливы ребяческой радости бывают в человеческой жизни нечасто, и длятся они очень недолго. Да и возможно ли полагаться на взлет вдохновения? В сущности, «Муха-Цокотуха» — единственная моя сказка, которую от первой строки до последней я написал сгоряча, в один день, без оглядки, по внушению нахлынувших на меня неожиданно радостных чувств.

Остальные сказки давались мне не так-то легко, хотя всякая из них зародилась во мне в минуты моего возвращения в детство. Но эти минуты бывали так коротки, что дарили мне лишь несколько строк. Остальные приходилось добывать долгим и упрямым трудом, неизменно радостным, но тяжким.

Здесь на смену вдохновению к писателю должна приходить другая, столь же драгоценная сила, без которой ему нельзя обойтись.

Но об этом — на дальнейших страницах.

Корней Чуковский

1 Речь идет о народной песне «Sing a Song of Sixpence», которая, по словам английских фольклористов Айоны и Питера Опи, была зарегистрирована в печати около 1744 года. Строфа о враче, излечившем безносую девушку, была сочинена около 1866 года. Рендольф Колдекотт в 1880 году дал другую, более лаконичную концовку: «Прилетела пташка Дженни Рен (wren — крапивник) и приклеила его».

«Как была написана Муха-Цокотуха » Корней Чуковский

Прошлым летом я сочинил для моей правнучки, трехлетней Марины, сказку, которая начинается так:

Бабушка к буфету,
А жаркого нету!
«Что ж это такое!
Где мое жаркое!»

Марина ничего не сказала, ушла к своим куклам, но вскоре я услышал, как она поет им мою сказку:

Бабушка к буфету,
А жаркое есть.

Очевидно, мое нету не понравилось ей, и она преобразила его в есть. Для ребенка отвратительны сказки и песни с печальным концом. Живя иллюзией вечного праздника, дети упрямо заменяют печальные концовки наших сказок и песен благополучными, радостными. Существует невеселая старинная песня о мужике, потерявшем дугу:

Поискал и не нашел,
Он заплакал и пошел.

Услышав эту песню, Коля Черноус, трех с половиною лет, насупился, весь покраснел, заткнул уши и убежал на балкон. Через минуту он вернулся оттуда веселый и, как бы издеваясь над нами, запел:

Поискал и нашел,
Засмеялся и пошел.

Заплакал превратилось в засмеялся. Ибо малые дети не терпят, чтобы в тех сведениях о жизни, какие дают им литература, театр и живопись, был хоть намек на окончательную победу несчастья и зла. Сколько я знаю детей, которые на театральных спектаклях крепко закрывают глаза, чуть только с каким-нибудь любимым героем случится хоть на минуту беда. В обиходе английских детей есть знаменитая песенка с печальным концом: к какой-то девушке подлетела ворона и начисто откусила ей нос (Snapped off her nose). Можно не сомневаться, что английские дети в течение веков жаждали другой, менее мрачной концовки. Угождая их неосознанным инстинктивным желаниям, кто-то (уже в XIX веке) присочинил к этой горестной песне утешительные строки о том, будто к искалеченной девушке позвали королевского врача, и он так искусно пришил ей откушенный нос, что несчастная опять стала счастливой. После чего дети вполне примирились с отвергнутой песней и перестали чуждаться ее. 1
Это понятно. Ведь счастье для малых детей — норма жизни, естественное состояние души, еще не знающей ни об угрозе неминуемой смерти, ни о мучительных тяготах и томлениях жизни. В возрасте «от двух до пяти» они — самое счастливое племя из всех, какие живут на земле. Спрашивается: где же серьезным и безрадостным взрослым, «измученным жизнью, коварством надежды», соваться в безоблачно-солнечное царство детей? Подделаться под ребенка нетрудно, да ведь подделка легко обнаружится, и дети отпрянут от нее, как от фальши. Сколько ни вымучивай из себя бойких и мажорных стишков, их бравурность будет чисто механической, и они никогда не дойдут до трехлетних-пятилетних сердец. Когда-то в своей книге «От двух до пяти» я опубликовал заповеди для детских поэтов, но только теперь догадался, что ко всем этим заповедям следует прибавить еще одну, может быть самую главную: писатель для малых детей непременно должен быть счастлив. Счастлив, как и те, для кого он творит. Таким счастливцем порою ощущал себя я, когда мне случалось писать стихотворные детские сказки. Конечно, я не могу похвалиться, что счастье — доминанта моей жизни. Бывали и утраты, и обиды, и беды. Но у меня с юности было — да и сейчас остается — одно драгоценное свойство: назло всем передрягам и дрязгам вдруг ни с того ни с сего, без всякой видимой причины, почувствуешь сильнейший прилив какого-то сумасшедшего счастья. Особенно в такие периоды, когда надлежало бы хныкать и жаловаться, вдруг вскакиваешь с постели с таким безумным ощущением радости, словно ты пятилетний мальчишка, которому подарили свисток. Не знаю, бывали ли у вас такие беспричинные приливы веселья, а я без них, кажется, пропал бы совсем в иные наиболее тоскливые периоды жизни. Идешь по улице и, бессмысленно радуясь всему, что ты видишь,- вывескам, трамваям, воробьям,- готов расцеловаться с каждым встречным и твердишь из своего любимого Уитмена:

Отныне я не требую счастья,
я сам свое счастье.

Один такой день мне запомнился особенно ясно — 29 августа 1923 года, душный день в раскаленном, как печь, Петрограде, когда я внезапно на Невском пережил наитие этого необыкновенного чувства и так обрадовался самому факту своего бытия на земле, что готов был выкрикивать вслух строки из того же поэта:

Почему многие, приближаясь ко мне,
зажигают в крови моей солнце!
Почему, когда они покидают меня,
флаги моей радости никнут!

Но в тот блаженный и вечно памятный день флаги моей радости нисколько не никли, а, напротив, развевались с каждым шагом все шире, и, чувствуя себя человеком, который может творить чудеса, я не взбежал, а взлетел, как на крыльях, в нашу пустую квартиру на Кирочной (семья моя еще не переехала с дачи) и, схватив какой-то запыленный бумажный клочок и с трудом отыскав карандаш, стал набрасывать строка за строкой (неожиданно для себя самого) веселую поэму о мухиной свадьбе, причем чувствовал себя на этой свадьбе женихом. Поэму я задумал давно и раз десять принимался за нее, но больше двух строчек не мог сочинить. Выходили вымученные, анемичные, мертворожденные строки, идущие от головы, но не от сердца. А теперь я исписал без малейших усилий весь листок с двух сторон и, не найдя в комнате чистой бумаги, сорвал в коридоре большую полосу отставших обоев и с тем же чувством бездумного счастья писал безоглядно строку за строкой, словно под чью-то диктовку. Когда же в моей сказке дело дошло до изображения танца, я, стыдно сказать, вскочил с места и стал носиться по коридору из комнаты в кухню, чувствуя большое неудобство, так как трудно и танцевать и писать одновременно. Очень удивился бы тот, кто, войдя в мою квартиру, увидел бы меня, отца семейства, 42-летнего, седоватого, обремененного многолетним поденным трудом, как я ношусь по квартире в дикой шаманской пляске и выкрикиваю звонкие слова и записываю их на корявой и пыльной полоске содранных со стенки обоев. В этой сказке два праздника: именины и свадьба. Я всею душою отпраздновал оба. Но чуть только исписал всю бумагу и сочинил последние слова своей сказки, беспамятство счастья мгновенно ушло от меня, и я превратился в безмерно усталого и очень голодного дачного мужа, приехавшего в город для мелких и тягостных дел. Вряд ли я тогда понимал, что эти внезапные приливы бездумного счастья есть, в сущности, возвращение в детство. Горе тому детскому писателю, кто не умеет хоть на время расстаться со своей взрослостью, выплеснуться из нее, из ее забот и досад, и превратиться в сверстника тех малышей, к кому он адресуется со своими стихами. Эти возвращения в детство чаще всего были сопряжены у меня с таким редкостным и странным душевным подъемом, который я дерзну обозначить устарелым словцом вдохновение. Теперь это словцо не в чести. Литературоведы и критики давно уже изгнали его из своего словаря. Вдохновение объявлено чуть ли не мифом, придуманным лукавыми поэтами ради того, чтобы возвеличить свой цех. Между тем я на собственном опыте убедился, что оно существует. Вдруг ни с того ни с сего все мои писательские интересы и навыки отлетают от меня ко всем чертям, я испытываю сердцебиение ребяческой радости, которая сильнее меня самого, и тороплюсь без оглядки записать «Бармалея», или «Путаницу», или сказку о том,

Как у наших у ворот
Чудо-дерево растет.
Чудо-чудо-чудо-чудо
Расчудесное!
Не листочки на нем,
Не цветочки на нем,
А чулки да башмаки,
Словно яблоки!

Вот почему, когда я на старости лет перелистываю мои давние сказки, иные из них представляются мне древними памятниками тех приливов внезапного детского счастья, которыми они рождены. Впрочем, по мнению моих близких друзей, у меня в характере вообще очень много ребяческого. Когда мне исполнилось семьдесят пять лет (о, как давно это было!), Маршак обратился ко мне с задушевным посланием, которое кончалось такими словами:

Пусть пригласительный билет
Тебе начислил много лет,
Но, поздравляя с годовщиной,
Не семь десятков с половиной
Тебе я дал бы, друг старинный,
Могу я дать тебе — прости!-
От двух, примерно, до пяти…
Итак, будь счастлив и расти!..

Это остроумно, но, к сожалению, неверно. Если бы детская психика была моим всегдашним достоянием, я написал бы не десять сказок, а по крайней мере сто или двести. Увы, приливы ребяческой радости бывают в человеческой жизни нечасто, и длятся они очень недолго. Да и возможно ли полагаться на взлет вдохновения? В сущности, «Муха-Цокотуха» — единственная моя сказка, которую от первой строки до последней я написал сгоряча, в один день, без оглядки, по внушению нахлынувших на меня неожиданно радостных чувств. Остальные сказки давались мне не так-то легко, хотя всякая из них зародилась во мне в минуты моего возвращения в детство. Но эти минуты бывали так коротки, что дарили мне лишь несколько строк. Остальные приходилось добывать долгим и упрямым трудом, неизменно радостным, но тяжким. Здесь на смену вдохновению к писателю должна приходить другая, столь же драгоценная сила, без которой ему нельзя обойтись. Но об этом — на дальнейших страницах.

Примечания:

1. Речь идет о народной песне «Sing a Song of Sixpence», которая, по словам английских фольклористов Айоны и Питера Опи, была зарегистрирована в печати около 1744 года. Строфа о враче, излечившем безносую девушку, была сочинена около 1866 года. Рендольф Колдекотт в 1880 году дал другую, более лаконичную концовку: «Прилетела пташка Дженни Рен (wren — крапивник) и приклеила его».

Претензии цензуры к Корнею Чуковскому: Муха-цокотуха флиртует с Комаром, а Крокодил

Сказки Чуковского «Мойдодыр», «Муха-цокотуха», «Айболит», «Краденое солнце» и другие знают все. Тираж его книг и сегодня превышает два миллиона экземпляров в год! «КП» поговорила с внуком писателя — заслуженным деятелем искусств РФ режиссером-документалистом Дмитрием Николаевичем Чуковским.

— Сказки мой дедушка писал на лету, между делом. А вообще Корней Иванович всю жизнь занимался критикой, переводами, — говорит внук писателя Дмитрий Чуковский. — Первая сказка деда «Крокодил» вышла в 1917 году. Написана она была для его сына Коли — моего отца. Они поехали в Хельсинки. Корней Иванович хотел показать мальчику горы. Там то ли извозчик не справился, то ли лошадь дернула, в общем, маленький Коля упал и получил легкое сотрясение мозга. Поехали домой поездом. Чтобы как-то развеселить сына, Корней Иванович стал сочинять на ходу сказку: «Жил да был Крокодил. Он по улицам ходил, папиросы курил…» Потом записать ее помог мой отец, который запомнил многие строчки наизусть.

Пережил смерть троих детей

— Корней Иванович — человек, который пережил смерть троих детей из четырех, — рассказывает Дмитрий Чуковский. — Самым страшным для деда стала смерть дочки Маши — Мурочки: в 11 лет она умерла от туберкулеза. Дочка была героиней многих его стихов («Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать», «Мурочку баюкают милую мою, баюшки-баю»). Для нее написан «Айболит».

Она умирала мучительно. Можете себе представить: сначала у девочки отказывает нога, потом перестает видеть глаз… И это все на глазах родителей!

Вот что писал Чуковский в дневнике 7 сентября 1930 года. «Боль у Муры дошла до предела. Так болела у нее пятка, что она схватилась за меня горячей рукой и требовала, чтобы я ей рассказывал или читал что-нб., чтобы она могла хоть на миг позабыться, я плел ей все, что приходило в голову… Она забывалась, иногда улыбалась даже, но стоило мне на минуту задуматься, она кричала: ну! ну! ну! — и ей казалось, что вся боль из-за моей остановки…»

— Младший сын Корнея Ивановича Борис был убит на фронте под Москвой, — продолжает его внук. — Второй сын — мой отец. Он умер своей смертью, но тоже на глазах Корнея Ивановича. За четыре года до его ухода.

Был арестован и расстрелян муж Лидии (дочки писателя), замечательный физик, друг и подвижник Ландау Матвей Бронштейн…

Дочка классика Мария (Мура) умерла в 11 лет. Фото: wikipedia.org

Дочка классика Мария (Мура) умерла в 11 лет. Фото: wikipedia.org

Крупская против буржуазной мути

— Изводила деда и советская цензура. Корней Иванович все критические статьи о своих сказках вырезал, складывал. И в 60-е годы самые ругательные повесил у себя на лестнице на даче.

Предвестником гонений стала критика Льва Троцкого (в 1922 году в «Правде») книги Чуковского об Александре Блоке.

Но настоящая травля началась после статьи Надежды Крупской, опубликованной в 1928 году в «Правде». Вдова Ленина писала: «Такая болтовня — неуважение к ребенку. Сначала его манят пряником — веселыми, невинными рифмами и комичными образами, а попутно дают глотать какую-то муть (…). Я думаю, «Крокодила» ребятам нашим давать не надо». Это было равносильно запрещению книг Корнея Ивановича.

За деда тогда вступился Максим Горький. Но и это особо не помогло. «Крокодила» выкинули из сборника сказок.

— Есть миф, что Тараканище — это образ Сталина. («Он рычит и кричит, и усами шевелит: «Погодите, не спешите, я вас мигом проглочу! Проглочу, проглочу, не помилую»). Кто это первый придумал?

— Кто первый, неизвестно. Но сейчас, например, другая теория есть. Слышал доклад литературоведа. Мол, когда Чуковский писал «Тараканище» (1921 год), Сталин еще был мало кому известен, а гремело имя Троцкого, поэтому есть версия, что это написано о Троцком.

Желтая кофта для Маяковского

— В 1929 году было опубликовано коллективное письмо родителей воспитанников кремлевского детского сада: «Мы призываем к борьбе с чуковщиной». Высокопоставленные дамы писали, что сказки Чуковского вредны для детей, они не отражают советской жизни (см. «Конкретно»).

Чуковский был вынужден опубликовать письмо, в котором покаялся, назвал свои сказки «старинными» и пообещал написать сборник «Веселая колхозия». Правда, обещания так и не выполнил.

— Он нуждался в деньгах?

— Да, у него были серьезные периоды безденежья. Когда мой дедушка женился, после венчания его коллеги по редакции принесли ему цветы на свадьбу. И дедушка им говорил: «Лучше бы деньгами».

У него достаток появился только после того, как он переехал в Петербург и стал работать в газете «Речь». Бросил репортерскую работу, начал печатать фельетоны, выступать с лекциями. Выступал вместе с Владимиром Маяковским. Кстати, полиция запрещала Маяковскому появляться перед публикой в желтой кофте, которая тогда считалась вызовом общественному вкусу. У входа в Политехнический музей проверяющий впускал Маяковского только тогда, когда убеждался, что на нем пиджак. Но перед тем как футуристы читали свои стихи, Корней Иванович выступал со вступительным словом. И вот как-то мой дедушка пронес под мышкой завернутую в газету желтую кофту для Маяковского, и тот в ней выступил.

Крупская обличала сказку «Крокодил» в «Правде». Фото: wikipedia.org

Крупская обличала сказку «Крокодил» в «Правде». Фото: wikipedia.org

«Я сюда больше не вернусь»

Не сразу, но власть все-таки оценила талант писателя. Корней Иванович был отмечен орденом Ленина и четырьмя орденами Трудового Красного Знамени. А за книгу «Мастерство Некрасова» получил Ленинскую премию.

— Корней Иванович умер в 87 лет. В этом своем возрасте он был крепок, работоспособен. Но несчастье поджидало его в виде инъекции, которую ему сделали недобросовестные медработники. Тогда не было одноразовых шприцев, и его заразили желтухой (гепатитом). Когда наконец поставили диагноз — острая форма гепатита, — решили положить его в Кунцевскую больницу. За ним в Переделкино приехал доктор. Корней Иванович еще неплохо себя чувствовал. Моя жена его собирала. Уходя, он оглядел свой кабинет и сказал: «Анечка, я, видимо, сюда больше не вернусь».

Когда деда положили в больницу, он еще немного продолжал работать, но потом стал угасать. Был очень слаб, понимал свое состояние, но шутил. Мы с женой и детьми тогда вместе с ним жили в Переделкине. И был у нас младший ребенок — сын, восьми месяцев. Корней Иванович, моя жена держали ребенка, включали в разных углах комнаты свет и говорили: «Покажи, где лампочка?» Малыш показывал, и все радовались. И вот моя жена зашла в палату и спросила: «Ну как вы, Корней Иванович?» А он, уже очень слабый, ей показал на лампочку и сказал: «Еще могу».

Буквально через пару дней его стали поддерживать искусственно. И было ясно, что это только мучение человеку. Надо отдать должное Лидии Корнеевне (дочери. — Ред.), которая посоветовавшись с нами и врачами, взяла на себя ответственность сказать медикам: «Выключайте аппаратуру, не надо мучить человека». Для этого была нужна большая смелость.

28 октября 1969 года его не стало.

ШТРИХИ К ПОРТРЕТУ

Бармалей с улицы Бармалеева

— Настоящее имя писателя — Николай Корнейчуков. Его мама — крестьянка, работавшая прислугой у его отца, почетного гражданина Одессы Эммануила Левенсона. Поскольку Чуковский был незаконнорожденным, ему не полагалось в метрике даже отчества. Из своей фамилии он придумал псевдоним — Корней Чуковский, к которому присоединилось фиктивное отчество — Иванович. После революции писатель сделал псевдоним официальными фамилией, именем, отчеством.

— Английский язык Чуковский выучил по самоучителю. Закрепил свои знания, когда в 1903 году был отправлен корреспондентом «Одесских новостей» в Лондон. И потом стал прекрасным переводчиком, знакомившим читателей с творчеством Марка Твена, Оскара Уайльда, Редьярда Киплинга и др.

— Многие произведения Некрасова мы знаем благодаря Чуковскому. Писатель дружил со знаменитым юристом Анатолием Кони, который ему передал сундук с рукописями Некрасова (а Кони рукописи передала сестра поэта). Оказалось, царская цензура многое убирала из стихотворений поэта-гражданина. Корней Иванович восстановил около 50 тысяч строк рукописей Некрасова.

— Имя для кровожадного разбойника Чуковский придумал, прогуливаясь по Петроградской стороне с художником Мстиславом Добужинским. Приятели шли по улице Бармалеева и задались вопросом: откуда такое название? Имя так понравилось Корнею Ивановичу, что он позаимствовал его для литературного персонажа. К слову, улица Бармалеева есть в Питере до сих пор. По одной из версий, она названа в честь купца Бармалеева, державшего здесь склады еще в начале царствования Екатерины Великой.

— В 1980-е годы в СССР был популярен анекдот о том, как Чуковский пытается опубликовать свою «Муху-цокотуху», приходя к каждому из вождей начиная с Ленина. Одним кажется подозрительным, что на колхозном поле валяются деньги, других смущает позолоченное брюхо… А Юрий Андропов не дает дочитать даже первую строчку: «Что-что у вас там про ЦК?»

КОНКРЕТНО

«Оскорбил трубочистов»

Писатель жаловался, что его считают фальшивомонетчиком

Советские критики считали, что в сказках Чуковского происходили возмутительные вещи: «Крокодил расхаживал по Невскому, умывальник самоуправно гонялся за грязнулей, а на дереве росли чулки с башмаками, — и это в то время, когда в стране такая напряженка с обувью!»

Автор с горечью писал: «В «Крокодиле» под давлением пришлось заменить строчку «по?немецки говорил» на «по?турецки говорил». Видимо, цензура считала, что обидеть турок значительно политкорректнее, чем немцев».

Автор с горечью писал: «В «Крокодиле» под давлением пришлось заменить строчку «по?немецки говорил» на «по?турецки говорил». Видимо, цензура считала, что обидеть турок значительно политкорректнее, чем немцев».

Ленин улыбался

Чуковский вспоминал: «Сказка «Мойдодыр», например, была осуждена Главсоцвосом за то, что в ней я будто бы оскорбил… трубочистов. С этим приговором согласилась обширная группа тогдашних писателей, в числе 29 (!) человек, которая так и заявила в «Литературной газете»: «Нельзя давать детям заучивать наизусть:

А нечистым трубочистам Стыд и срам, стыд и срам! — и в то же время внедрять в их сознание, что работа трубочиста так же важна и почетна, как и всякая другая».

«Крокодил» находится на рассмотрении в Главном ученом совете, — писал в ноябре 1927 года в дневнике Корней Чуковский. — Я к Крупской. Приняла любезно и сказала, что сам Ильич улыбался, когда его племяш читал ему моего «Мойдодыра». Я сказал ей, что педагоги не могут быть судьями литературных произведений, что волокита с «Крокодилом» показывает, что у педагогов нет твердо установленного мнения, нет устойчивых твердых критериев, и вот на основании только одних предположений и субъективных вкусов они режут книгу, которая разошлась в полумиллионе экземпляров и благодаря которой в доме кормится девять человек.

Эта речь ужаснула Крупскую. Потом я узнал, что она сказала: «Был у меня Чуковский и вел себя нагло».

Возмутило чиновников от искусства и наличие в сказке «Крокодил» городового. Например, киношники для сценария требовали заменить его на милиционера, а храброго мальчика Ваню Васильчикова сделать комсомольцем.

Эротический подтекст

Чуковский добивался, чтобы в детских книжках было как можно больше картинок. Но и к иллюстрациям его книг придиралась цензура: например, в «Мухе-цокотухе» нашли эротический подтекст.

Чуковский писал в дневнике: «По мнению Гублита, «муха есть переодетая принцесса, а комар — переодетый принц», «рисунки неприличны: комарик стоит слишком близко к мухе», она «улыбается слишком кокетливо», «они флиртуют». Сказка подрывает веру детей в торжество коллектива, в ней выражено сочувствие кулацкой идеологии («А жуки рогатые, мужики богатые»), она восхваляет «мещанство и кулацкое накопление», «Мойдодыр» «развивает суеверие и страхи», а «Тараканище» и «Крокодил» «дают неправильное представление о мире животных и насекомых»…

Почему у комарика в «Мухе-цокотухе» гусарский мундир? Дети, увидев комарика в гусарском мундире, немедленно затоскуют о монархическом строе. Почему мальчик в «Мойдодыре» побежал к Таврическому саду? Ведь в Таврическом саду была Государственная дума. Почему героя «Крокодила» зовут Ваня Васильчиков? Не родственник ли он какого-то князя Васильчикова, который, кажется, при Александре II занимал какой-то важный пост. И не есть ли вообще Крокодил переодетый Деникин? В каком унижении находится детский писатель, если имеет несчастье быть сказочником. Его трактуют как фальшивомонетчика, и в каждой его сказке выискивают тайный политический смысл».

Муха Цокотуха читать текст полностью с картинками

Муха, Муха-Цокотуха,
Позолоченное брюхо!
Муха по полю пошла,
Муха денежку нашла.

Пошла Муха на базар
И купила самовар:

«Приходите, тараканы,
Я вас чаем угощу!»
Тараканы прибегали,
Все стаканы выпивали,
А букашки —
По три чашки
С молоком
И крендельком:
Нынче Муха-Цокотуха
Именинница!

Приходили к Мухе блошки,
Приносили ей сапожки,
А сапожки не простые —
В них застежки золотые.
Приходила к Мухе
Бабушка-пчела,
Мухе-Цокотухе
Меду принесла…

«Бабочка-красавица.
Кушайте варенье!
Или вам не нравится
Наше угощенье?»
Вдруг какой-то старичок
Паучок
Нашу Муху в уголок
Поволок —
Хочет бедную убить,
Цокотуху погубить!

«Дорогие гости, помогите!
Паука-злодея зарубите!
И кормила я вас,
И поила я вас,
Не покиньте меня
В мой последний час!»

Но жуки-червяки
Испугалися,
По углам, по щелям
Разбежалися:
Тараканы
Под диваны,
А козявочки
Под лавочки,
А букашки под кровать —
Не желают воевать!
И никто даже с места
Не сдвинется:
Пропадай-погибай,
Именинница!

А кузнечик, а кузнечик,
Ну, совсем как человечек,
Скок, скок, скок, скок!
За кусток,
Под мосток
И молчок!
А злодей-то не шутит,
Руки-ноги он Мухе верёвками крутит,
Зубы острые в самое сердце вонзает
И кровь у неё выпивает.

Муха криком кричит,
Надрывается,
А злодей молчит,
Ухмыляется.
Вдруг откуда-то летит
Маленький Комарик,
И в руке его горит
Маленький фонарик.
«Где убийца, где злодей?
Не боюсь его когтей!»

Подлетает к Пауку,
Саблю вынимает
И ему на всём скаку
Голову срубает!
Муху за руку берёт
И к окошечку ведёт:
«Я злодея зарубил,
Я тебя освободил
И теперь, душа-девица,
На тебе хочу жениться!»
Тут букашки и козявки
Выползают из-под лавки:
«Слава, слава Комару —
Победителю!»

Прибегали светляки,
Зажигали огоньки —
То-то стало весело,
То-то хорошо!
Эй, сороконожки,
Бегите по дорожке,
Зовите музыкантов,
Будем танцевать!
Музыканты прибежали,
В барабаны застучали.
Бом! бом! бом! бом!
Пляшет Муха с Комаром.

А за нею Клоп, Клоп
Сапогами топ, топ!
Козявочки с червяками,
Букашечки с мотыльками.
А жуки рогатые,
Мужики богатые,
Шапочками машут,
С бабочками пляшут.

Тара-ра, тара-ра,
Заплясала мошкара.
Веселится народ —
Муха замуж идёт
За лихого, удалого,
Молодого Комара!

Муравей, Муравей!
Не жалеет лаптей, —
С Муравьихою попрыгивает
И букашечкам подмигивает:
«Вы букашечки,
Вы милашечки,
Тара-тара-тара-тара-таракашечки!»

Сапоги скрипят,
Каблуки стучат, —
Будет, будет мошкара
Веселиться до утра:
Нынче Муха-Цокотуха
Именинница!

Муха-Цокотуха – Чуковский К.И. Читайте онлайн с иллюстрациями.

Известная сказка о мухе, которая нашла денежку, купила самовар и позвала всех соседей на праздник. Букашки и таракашки веселились на именинах мухи. Но тут пришел паук и схватил муху. Все насекомые разбежались, и никто ей не помог. Только храбрый комарик неожиданно прилетел и саблей отрубил голову пауку…

Муха-Цокотуха читать

Муха, Муха-Цокотуха,
Позолоченное брюхо!

Муха по полю пошла,

Муха денежку нашла.

Пошла Муха на базар

И купила самовар:

«Приходите, тараканы,

Я вас чаем угощу!»

муха цокотуха

Тараканы прибегали,

Все стаканы выпивали,

А букашки —

По три чашки

С молоком

И крендельком:

Нынче Муха-Цокотуха

Именинница!

букашки таракашки

Приходили к Мухе блошки,

Приносили ей сапожки,

А сапожки не простые —

В них застежки золотые.

Муха-Цокотуха - Чуковский К.И.

Приходила к Мухе

Бабушка-пчела,

Мухе-Цокотухе

Меду принесла…

«Бабочка-красавица.

Кушайте варенье!

Или вам не нравится

Наше угощенье?»

Вдруг какой-то старичок

Паучок

Нашу Муху в уголок

Поволок —

Хочет бедную убить,

Цокотуху погубить!

паук

«Дорогие гости, помогите!

Паука-злодея зарубите!

И кормила я вас,

И поила я вас,

Не покиньте меня

В мой последний час!»

Но жуки-червяки

Испугалися,

По углам, по щелям

Разбежалися:

букашки разбежались

Тараканы

Под диваны,

А козявочки

Под лавочки,

А букашки под кровать —

Не желают воевать!

И никто даже с места

Не сдвинется:

Пропадай-погибай,

Именинница!

А кузнечик, а кузнечик,

Ну, совсем как человечек,

кузнецик

Скок, скок, скок, скок!

За кусток,

Под мосток

И молчок!

Муха-Цокотуха - Чуковский К.И.

А злодей-то не шутит,

Руки-ноги он Мухе верёвками крутит,

Зубы острые в самое сердце вонзает

И кровь у неё выпивает.

паук и муха

Муха криком кричит,

Надрывается,

А злодей молчит,

Ухмыляется.

Вдруг откуда-то летит

Маленький Комарик,

И в руке его горит

Маленький фонарик.

комарик

«Где убийца, где злодей?

Не боюсь его когтей!»

Подлетает к Пауку,

Саблю вынимает

И ему на всём скаку

Голову срубает!

Муху за руку берёт

И к окошечку ведёт:

«Я злодея зарубил,

Я тебя освободил

И теперь, душа-девица,

На тебе хочу жениться!»

комарик и муха

Тут букашки и козявки

Выползают из-под лавки:

«Слава, слава Комару —

Победителю!»

Прибегали светляки,

Зажигали огоньки —

То-то стало весело,

То-то хорошо!

Эй, сороконожки,

Бегите по дорожке,

Зовите музыкантов,

Будем танцевать!

рисунки Вторенко

Музыканты прибежали,

В барабаны застучали.

Бом! бом! бом! бом!

Пляшет Муха с Комаром.

А за нею Клоп, Клоп

Сапогами топ, топ!

Козявочки с червяками,

Букашечки с мотыльками.

А жуки рогатые,

Мужики богатые,

Шапочками машут,

С бабочками пляшут.

Тара-ра, тара-ра,

Заплясала мошкара.

Веселится народ —

Муха замуж идёт

За лихого, удалого,

Молодого Комара!

Муха-Цокотуха - Чуковский К.И.

Муравей, Муравей!

Не жалеет лаптей, —

С Муравьихою попрыгивает

И букашечкам подмигивает:

«Вы букашечки,

Вы милашечки,

Тара-тара-тара-тара-таракашечки!»

Сапоги скрипят,

Каблуки стучат, —

Будет, будет мошкара

Веселиться до утра:

Нынче Муха-Цокотуха

Именинница!

 

(Илл. В.Вторенко)

1. Как была написана «Муха-Цокотуха». Сказки. От двух до пяти. Живой как жизнь

1. Как была написана «Муха-Цокотуха»

1

Прошлым летом я сочинил для моей правнучки, трехлетней Марины, сказку, которая начинается так:

Бабушка к буфету,

А жаркого нету!

«Что ж это такое!

Где мое жаркое!»

Марина ничего не сказала, ушла к своим куклам, но вскоре я услышал, как она поет им мою сказку:

Бабушка к буфету,

А жаркое есть.

Очевидно, мое нету не понравилось ей, и она преобразила его в есть.

Для ребенка отвратительны сказки и песни с печальным концом. Живя иллюзией вечного праздника, дети упрямо заменяют печальные концовки наших сказок и песен благополучными, радостными.

Существует невеселая старинная песня о мужике, потерявшем дугу:

Поискал и не нашел,

Он заплакал и пошел.

Услышав эту песню, Коля Черноус, трех с половиною лет, насупился, весь покраснел, заткнул уши и убежал на балкон. Через минуту он вернулся оттуда веселый и, как бы издеваясь над нами, запел:

Поискал и нашел,

Засмеялся и пошел.

Заплакал превратилось в засмеялся. Ибо малые дети не терпят, чтобы в тех сведениях о жизни, какие дают им литература, театр и живопись, был хоть намек на окончательную победу несчастья и зла.

Сколько я знаю детей, которые на театральных спектаклях крепко закрывают глаза, чуть только с каким-нибудь любимым героем случится хоть на минуту беда.

В обиходе английских детей есть знаменитая песенка с печальным концом: к какой-то девушке подлетела ворона и начисто откусила ей нос (Snapped off her nose). Можно не сомневаться, что английские дети в течение веков жаждали другой, менее мрачной концовки. Угождая их неосознанным инстинктивным желаниям, кто-то (уже в XIX веке) присочинил к этой горестной песне утешительные строки о том, будто к искалеченной девушке позвали королевского врача, и он так искусно пришил ей откушенный нос, что несчастная опять стала счастливой. После чего дети вполне примирились с отвергнутой песней и перестали чуждаться ее [174].

Это понятно. Ведь счастье для малых детей — норма жизни, естественное состояние души, еще не знающей ни об угрозе неминуемой смерти, ни о мучительных тяготах и томлениях жизни. В возрасте «от двух до пяти» они — самое счастливое племя из всех, какие живут на земле.

Спрашивается: где же серьезным и безрадостным взрослым, «измученным жизнью, коварством надежды», соваться в безоблачно-солнечное царство детей?

Подделаться под ребенка нетрудно, да ведь подделка легко обнаружится, и дети отпрянут от нее, как от фальши. Сколько ни вымучивай из себя бойких и мажорных стишков, их бравурность будет чисто механической, и они никогда не дойдут до трехлетних-пятилетних сердец. Когда-то в своей книге «От двух до пяти» я опубликовал заповеди для детских поэтов, но только теперь догадался, что ко всем этим заповедям следует прибавить еще одну, может быть самую главную: писатель для малых детей непременно должен быть счастлив. Счастлив, как и те, для кого он творит.

Таким счастливцем порою ощущал себя я, когда мне случалось писать стихотворные детские сказки.

2

Конечно, я не могу похвалиться, что счастье — доминанта моей жизни. Бывали и утраты, и обиды, и беды. Но у меня с юности было — да и сейчас остается — одно драгоценное свойство: назло всем передрягам и дрязгам вдруг ни с того ни с сего, без всякой видимой причины, почувствуешь сильнейший прилив какого-то сумасшедшего счастья. Особенно в такие периоды, когда надлежало бы хныкать и жаловаться, вдруг вскакиваешь с постели с таким безумным ощущением радости, словно ты пятилетний мальчишка, которому подарили свисток.

Не знаю, бывали ли у вас такие беспричинные приливы веселья, а я без них, кажется, пропал бы совсем в иные наиболее тоскливые периоды жизни. Идешь по улице и, бессмысленно радуясь всему, что ты видишь, — вывескам, трамваям, воробьям, — готов расцеловаться с каждым встречным и твердишь из своего любимого Уитмена:

Отныне я не требую счастья,

я сам свое счастье.

Один такой день мне запомнился особенно ясно — 29 августа 1923 года, душный день в раскаленном, как печь, Петрограде, когда я внезапно на Невском пережил наитие этого необыкновенного чувства и так обрадовался самому факту своего бытия на земле, что готов был выкрикивать вслух строки из того же поэта:

Почему многие, приближаясь ко мне,

зажигают в крови моей солнце!

Почему, когда они покидают меня,

флаги моей радости никнут!

Но в тот блаженный и вечно памятный день флаги моей радости нисколько не никли, а, напротив, развевались с каждым шагом все шире, и, чувствуя себя человеком, который может творить чудеса, я не взбежал, а взлетел, как на крыльях, в нашу пустую квартиру на Кирочной (семья моя еще не переехала с дачи) и, схватив какой-то запыленный бумажный клочок и с трудом отыскав карандаш, стал набрасывать строка за строкой (неожиданно для себя самого) веселую поэму о мухиной свадьбе, причем чувствовал себя на этой свадьбе женихом.

Поэму я задумал давно и раз десять принимался за нее, но больше двух строчек не мог сочинить. Выходили вымученные, анемичные, мертворожденные строки, идущие от головы, но не от сердца. А теперь я исписал без малейших усилий весь листок с двух сторон и, не найдя в комнате чистой бумаги, сорвал в коридоре большую полосу отставших обоев и с тем же чувством бездумного счастья писал безоглядно строку за строкой, словно под чью-то диктовку.

Когда же в моей сказке дело дошло до изображения танца, я, стыдно сказать, вскочил с места и стал носиться по коридору из комнаты в кухню, чувствуя большое неудобство, так как трудно и танцевать и писать одновременно.

Очень удивился бы тот, кто, войдя в мою квартиру, увидел бы меня, отца семейства, 42-летнего, седоватого, обремененного многолетним поденным трудом, как я ношусь по квартире в дикой шаманской пляске и выкрикиваю звонкие слова и записываю их на корявой и пыльной полоске содранных со стенки обоев.

В этой сказке два праздника: именины и свадьба. Я всею душою отпраздновал оба. Но чуть только исписал всю бумагу и сочинил последние слова своей сказки, беспамятство счастья мгновенно ушло от меня, и я превратился в безмерно усталого и очень голодного дачного мужа, приехавшего в город для мелких и тягостных дел.

Вряд ли я тогда понимал, что эти внезапные приливы бездумного счастья есть, в сущности, возвращение в детство. Горе тому детскому писателю, кто не умеет хоть на время расстаться со своей взрослостью, выплеснуться из нее, из ее забот и досад, и превратиться в сверстника тех малышей, к кому он адресуется со своими стихами.

Эти возвращения в детство чаще всего были сопряжены у меня с таким редкостным и странным душевным подъемом, который я дерзну обозначить устарелым словцом вдохновение.

Теперь это словцо не в чести. Литературоведы и критики давно уже изгнали его из своего словаря. Вдохновение объявлено чуть ли не мифом, придуманным лукавыми поэтами ради того, чтобы возвеличить свой цех.

Между тем я на собственном опыте убедился, что оно существует. Вдруг ни с того ни с сего все мои писательские интересы и навыки отлетают от меня ко всем чертям, я испытываю сердцебиение ребяческой радости, которая сильнее меня самого, и тороплюсь без оглядки записать «Бармалея», или «Путаницу», или сказку о том,

Как у наших у ворот

Чудо-дерево растет.

Чудо-чудо-чудо-чудо

Расчудесное!

Не листочки на нем,

Не цветочки на нем,

А чулки да башмаки,

Словно яблоки!

Вот почему, когда я на старости лет перелистываю мои давние сказки, иные из них представляются мне древними памятниками тех приливов внезапного детского счастья, которыми они рождены.

Впрочем, по мнению моих близких друзей, у меня в характере вообще очень много ребяческого. Когда мне исполнилось семьдесят пять лет (о, как давно это было!), Маршак обратился ко мне с задушевным посланием, которое кончалось такими словами:

Пусть пригласительный билет

Тебе начислил много лет

Но, поздравляя с годовщиной,

Не семь десятков с половиной

Тебе я дал бы, друг старинный,

Могу я дать тебе — прости! —

От двух, примерно, до пяти…

Итак, будь счастлив и расти!..

Это остроумно, но, к сожалению, неверно. Если бы детская психика была моим всегдашним достоянием, я написал бы не десять сказок, а по крайней мере сто или двести. Увы, приливы ребяческой радости бывают в человеческой жизни нечасто, и длятся они очень недолго. Да и возможно ли полагаться на взлет вдохновения? В сущности, «Муха-Цокотуха» — единственная моя сказка, которую от первой строки до последней я написал сгоряча, в один день, без оглядки, по внушению нахлынувших на меня неожиданно радостных чувств.

Остальные сказки давались мне не так-то легко, хотя всякая из них зародилась во мне в минуты моего возвращения в детство. Но эти минуты бывали так коротки, что дарили мне лишь несколько строк. Остальные приходилось добывать долгим и упрямым трудом, неизменно радостным, но тяжким.

Здесь на смену вдохновению к писателю должна приходить другая, столь же драгоценная сила, без которой ему нельзя обойтись.

Но об этом — на дальнейших страницах.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о